Транслокатор Эверетта

Пролог

Ленинград, 2030 год. (параллельная реальность)

Советский Союз всё ещё стоит, могучий и непоколебимый. Космическая гонка давно выиграна, Марс колонизирован, а на орбите Земли вращаются десятки научных станций. Но главный центр межпланетных исследований — Университет Межпланетных отношений имени Королёва, где учатся лучшие умы страны.

Среди них — Элиас, 20-летний третьекурсник факультета квантовой инженерии. Умный, но ленивый, он предпочитает лабораторным работам пьянки с друзьями и ночные гулянки по Ленинграду. Его жизнь — это бесконечные вечеринки в общаге, споры о космосе за стаканом портвейна и случайные связи с сокурсницами.

Но всё меняется, когда в одной из пьяных ночей он случайно собирает прибор, который не должен был работать.

Глава 1

Желтый свет в комнате 412 Седьмого общежития был из тех, что делают все вокруг похожим на болезнь. В три семнадцать утра он заливал стены цветом старой бумаги, а руки Элиаса казались принадлежащими покойнику. Снаружи Ленинград спал под светом натриевых фонарей, но здесь, в комнате, воздух был густ от запаха паленого металла и чего-то едкого, что застревало в горле.

Элиас уже несколько часов не разгибался над своим столом. Спина ныла, тупая боль, начинавшаяся между лопаток и уползавшая в самый копчик. Перед ним, словно маленькое животное, сбитое из проводов и краденых деталей, лежал Резонансный Модулятор. Он был немногим больше учебника по физике, но казался почему-то тяжелее, будто в нем таилось знание о том, что ему предстоит совершить.

Он собирал его по частям три месяца. Конденсаторы он достал из мусорных баков университета. Магнитный сердечник вытащил из сломанного радио в общей гостиной. С батареей было сложнее всего — военного образца, для полевых раций. Он отдал три бутылки вишневого вина собственного производства, которое прислала мать, кладовщику, который знал одного человека, который знал другого.

Официальное название было до тошноты скучным: Пассивный Демпфер Гармонических Частот. Именно это он и написал в заявке. Но Элиас знал, что это было на самом деле. Каждое уравнение в лекциях профессора Воронина вело к этому моменту. Математика доказывала, что это возможно — крошечный разрыв, достаточно большой, чтобы заглянуть в иную реальность.

Его сосед по комнате, Павел, похрапывал на своей кровати, повернувшись к стене. Звук был ровным, почти заглушающим тихие шумы, которые производил Элиас. Он дождался, пока Павел погрузится в сны, какие обычно снятся студенту второго курса агрокосмического факультета. Наверное, поля пшеницы под безупречным небом далёкой планеты. Не это.

Элиас в десятый раз вытер ладони о свой лабораторный халат. Ткань задубела от старого пота и ожогов от припоя. Его пальцы оставляли влажные отпечатки, которые тут же высыхали в перетопленной комнате. Зимой в общежитиях университет поддерживал слишком высокую температуру, словно боясь, что студенты и впрямь могут замерзнуть.

«Всего лишь маленький эксперимент», — прошептал он себе. Слова прозвучали пусто. Он твердил их неделями, с каждой новой деталью, с каждым выбитым автоматом защиты сети. Всего лишь маленький эксперимент. Просто чтобы проверить, верны ли расчеты.

Регулятор частоты был меньше его большого пальца, с нанесенными делениями до немыслимых десятичных значений. Он повернул его на самый минимум, чувствуя крошечные щелчки подушечкой пальца. Каждый был похож на хруст ломающейся косточки. Военная батарея загудела, когда он подсоединил последний провод, — низкий звук, от которого заныли зубы.

Ему следовало подождать. Он знал. Через шесть часов у профессора Воронина была назначена контрольная. Остальные студенты еще отсыпались после портвейна, распитого двумя этажами ниже. Но его рука уже потянулась к кнопке активации, мышечная память взяла верх над мыслью.

Кнопка была из красной пластмассы, теплой от жара, исходившего от деталей. Когда он нажал на нее, щелчка не последовало. Лишь ощущение, будто воздух внезапно стал слишком густым, чтобы дышать.

Лампа над головой мигнула раз и погасла. В темноте три маленьких светодиода на Модуляторе начали пульсировать — красный, красный, красный. Комната вдруг стала чужой, будто стены сдвинулись на несколько дюймов, пока он не смотрел.

А потом это случилось.

Портрет генерального секретаря Кузнецова на стене — тот самый, что висел в каждой комнате общежития, один и тот же суровый лик, взиравший на сны всех студентов, — задрожал. Не как вода, а как марево над летним асфальтом. Лицо расплылось, исказилось, и на мгновение Элиас увидел нечто совершенно иное.

Свет взорвался в его глазах. Не желтый свет лампы и не красный светодиодов, а цвета, для которых у него не было названий. Он смотрел на Ленинград, но это был не его Ленинград. Здания были выше, покрыты вывесками, которые кричали яркими кириллическими буквами, которые он почти мог прочесть. КУПИ ЭТО. ЕШЬ ЗДЕСЬ. БУДЬ СЧАСТЛИВ.

Откуда-то доносилась оглушительная музыка, басовая партия, от которой вибрировала грудная клетка. Это были не одобренные оркестровые произведения с университетского радио. Это была необузданная, чувственная музыка, от которой хотелось двигать бедрами так, как это обязательно заметил бы моральный комитет.

Машина — нет, нечто похожее на машину, но приземистее и злее — с ревом пронеслась по улице внизу. Ее двигатель рычал, как зверь, сплошные клыки и рёв. И воздух пахнул не так. Не только озоном от его прибора, но и искусственными цветами и чем-то сладким, что горело. Сахарной ватой, возможно. О сахарной вате он читал в запрещенных западных журналах.

Люди внизу на тротуарах двигались, но двигались как-то неправильно. Женщины в коротких юбках, открывавших колени. Мужчины с волосами до воротников. Все куда-то спешили, но при этом улыбались. Улыбались так, будто знали нечто, недоступное ему.

Видение длилось, может, три секунды. Может, пять. Время истончилось и растянулось, как ириска, разрываемая двумя руками. А потом оно снова резко отскочило назад.

В комнате, кроме светодиодов, было темно. Портрет председателя Кузнецова снова висел на своем месте, взирая на него с тем же выражением, что и последние три года. Но Элиас все еще чувствовал на языке привкус искусственной сладости. В ушах все еще звенел тот бас.

Он отшатнулся, бедром задев край стола. Модулятор стал горячим, слишком горячим, чтобы прикасаться. От одного из конденсаторов поднималась едкая струйка дыма. Он схватил свой стакан с водой и выплеснул содержимое на прибор, наблюдая, как пар поднимается вверх, словно маленькое привидение.

Сердце колотилось о ребра. Он чувствовал его в горле, в висках, за своими глазами. Что он видел? Не теорию, не уравнение на доске. Он видел город, который говорил на его языке, но жил по правилам, которых он не понимал.

Бутылки с вишневым вином, которые в прошлом месяце прислала мать, стояли на подоконнике. Он схватил одну, руки тряслись так сильно, что стекло застучало о зубы. Вино было густым и сладким, обволакивало язык, как сироп. Это не помогло.

Павел поворочался на полке сверху. «Эль?» — его голос был густым ото сна. — «Что ты делаешь?»

«Ничего, — голос Элиаса сломался, как у мальчишки. — Спи дальше».

Но Павел уже садился, его волосы торчали под такими углами, что в любую другую ночь это показалось бы смешным. «Пахнет гарью. Ты снова паяешь? Ты же знаешь, что нам нельзя…»

«Просто иди спать». Элиас притянул к себе Модулятор. Пластиковый корпус деформировался от жара, на поверхности застыли отпечатки пальцев. Он отключил батарею руками, которые не желали прекращать дрожать.

Павел спустил ноги с кровати. В темноте он был похож на тень с глазами. «Ты белый, как бумага. Что случилось?»

Элиас открыл рот, чтобы солгать, сказать, что ничего, всего лишь маленькое замыкание. Но вместо этого вырвалось: «Я видел Ленинград. Но не наш».

Слова повисли между ними, как дым. Павел молчал довольно долго. Наконец: «Ты пьян».

«Нет. Может быть. Не знаю». Элиас посмотрел на портрет на стене. Глаза председателя Кузнецова, казалось, следили за ним, осуждая. «Там были вывески. Неоновые вывески. И машины, которые рычали, будто хотели тебя сожрать. Люди в одежде… на них было слишком мало одежды».

«Ты меня пугаешь, — голос Павла стал тише. — Может, тебе завтра сходить к врачу? У них есть таблетки от… от того, чтобы студентам ничего не мерещилось».

Но Элиас уже качал головой. Он знал, что видел. Математика не подвела. Устройство сработало. Где-то там — где-то за той прорехой, что он проделал в воздухе комнаты 412, — существовал другой Ленинград, где правила были иными. Где люди улыбались, спеша по своим делам. Где музыка заставляла тебя двигать бедрами.

Он посмотрел на Модулятор, все еще теплый и тихо поющий себе под нос. Светодиоды погасли, но смотрели на него тремя маленькими красными глазами. Завтра ему придется спрятать его получше. Придумать, как объяснить опалины на столе. Но сегодня…

«Помоги мне передвинуть это, — сказал он Павлу. — Под кровать. Пока кто-нибудь не увидел».

Павел замешкался, но слез вниз. Вместе они подняли устройство — теперь оно казалось тяжелее, словно впитало в себя часть тяжести того другого места. И задвинули его под кровать Элиаса, туда, где тени были самыми густыми.

Элиас лег, не раздеваясь, уставившись в потолок. Сердце все еще бешено колотилось, но теперь это было иное чувство. Не просто страх. Но и возбуждение. У него получилось. Уравнения были верны. Дверь открыта.

Снаружи Ленинград продолжал спать под регламентированным светом фонарей. Но Элиас знал, что где-то, на расстоянии вдоха, другой город бодрствовал и пульсировал жизнью, которую он не мог и вообразить.

Он закрыл глаза и увидел неоновые вывески, отражавшиеся в лужах. Услышал басовые партии, от которых кровь бежала быстрее. Вдохнул запах жженого сахара и искусственных цветов.

Завтра ему придется быть осторожным. Спрятать улики. Притвориться тем самым студентом, что шел сегодня утром на пары. Но сегодня, в темноте комнаты 412, Элиас впервые за несколько месяцев улыбнулся.

Модулятор тихо гудел под его кроватью, колыбельная из бесконечных возможностей.